Благотворительный фонд
помощи онкологическим
больным AdVita («Ради жизни»)

«Наши гематологические отношения необратимо перешли в статус серьезных»

На восьмой год знакомства я рассмотрела цвет глаз профессора, который консультирует меня по заболеванию крови, и вдруг поняла: наши гематологические отношения необратимо перешли в статус серьезных. 

Я никогда раньше не смотрела ему в глаза, потому что он мне не нравился и был совершенно не интересен. Когда мы познакомились, мне было восемнадцать, а он еще ходил в доцентах и, кажется, не имел седых волос — я этого точно не помню. Наша первая встреча летом десятого года была пафосной и неприятной. Он долго говорил о себе, кивал в сторону книжной полки, где стояла его монография по моему заболеванию, а в конце сказал что-то такое: «У вас пока все нормально, но ничего обещать не могу — заболевание непредсказуемое». 

Я потому и не любила наши встречи, которые случались каждое лето, что все они имели единые форму и содержание. Мы с мамой заходим в кабинет, садимся на кушетку, он долго вещает о своих исследованиях, а в конце повторяет одно и то же: ничего не могу обещать, заболевание непредсказуемое. Правда, в какой-то год я услышала, что это непредсказуемое может обратиться в лейкоз. «Офигеть теперь», — думала я. «И зачем он это говорит, да еще и при маме?...» 

Не сблизили нас и два рецидива, которые произошли в предыдущие два года. Позапрошлой весной, когда случился первый, он как раз защитил диссертацию по моему заболеванию и стал профессором и доктором наук. Но мне это было неинтересно: я считала заболевание делом только моим и сопротивлялась ему, потому как была уверена, что оно лишает меня лучшего в жизни, разделяет с любимыми людьми, не дает двигаться вперед... Не думала даже о том, какую роль в моей жизни играют доктора и сам профессор, который знает о моем диагнозе больше всех в России, наверное. 

В конце этой весны моя гематолог сказала: 

- Профессор очень хочет тебя видеть. 
- А я его нет, — говорю. 
- Совсем нет? 
- Нет. 

Гематолог как-то погрустнела.

- Я понимаю, с ним сложно общаться, он там все свою науку делает... Но все-таки — доктор наук, большой человек. Позвонишь ему? 

Я позвонила и стала готовиться к очередному скучному разговору про непредсказуемость заболевания. Прямо слышала уже все, что так хорошо знаю. А получилось так, что за первой короткой и сухой встречей почти сразу случилась вторая, во время которой рука профессора опустилась на мое плечо, а я наконец посмотрела в его глаза. 

Цвет их я рассмотрела уже позже — после того, как мы много раз встретились, поговорили в духе «понимаешь, теперь ситуация изменилась, нужен усиленный контроль», после того, как его рука еще раз поддерживающе опустилась на мое плечо и я отказалась от поездки в «Сириус». Он подошел, чтобы сообщить, когда меня примут на госпитализацию; мы находились в коридоре, а не в кабинете, — а так гораздо удобнее смотреть друг на друга. И посмотрели... 

Похоже на начало истории любви, правда? 
А это и есть — любовь. 

Потому что профессор был первым — и остается, в общем-то, единственным, — кто в разговоре со мной и о моем будущем повторяет слово «психологически», что для меня — сигнал понимания. «Да, ситуация психологически сложная». «Ты, наверное, психологически не готова?» Он один из первых принял мой слезливо-сопливый аргумент «я болею с семнадцати лет и имею право на любую реакцию»; не первый, но от него — такого умного и высоко стоящего — принимать понимание интереснее: запоминается лучше. Сначала я подумала, что он это — так, из вежливости сказал. Но он повторил это, и еще раз, и еще. А во время одного из больничных обходов произнес волшебное: «Мы прислушиваемся к мнению Светланы...» 

Вот тогда я окончательно поняла, что все очень серьезно. А когда серьезно — тогда и ответственно. Он знает о моем заболевании больше многих и проявляет понимание и заботу; значит и я должна делать все для того, чтобы у него была возможность продолжать работу, цель которой — подумать только! — сохранение моей жизни. Сколько бы врачей ни наблюдало меня, все решения будет принимать он; в разговоре с каждым гематологом я слышу его имя — либо с ним уже обсуждали меня, либо будут обсуждать. Тоже романтический отголосок: моя жизнь практически принадлежит одному, сильному!.. 

Эта история — одновременно красивая и страшная. Потому что сюжет романтический, а поправки реалистические. Поскольку в наших гематологических отношениях все очень серьезно, я делю ответственность за развитие... на три части. Одну часть оставляю себе, другую передаю профессору. А третья достается тому, кто (что?) сильнее нас всех. Потому что судьбу мою решает, конечно, не профессор. Это часто читается в его глазах (чайного, кстати, цвета); это очень хорошо понимаю теперь я, и мне легко от этого понимания. 

Только будучи свободной от лишних мыслей о том, что нас ждет, я могу позволить себе открыться тем, кто сейчас делает мою жизнь наполненной, серьезной и красивой. И вообще — замечать тех, кто рядом. 

Светлана Щелокова 
Коллаж Нины Фрейман