Благотворительный фонд
помощи онкологическим
больным AdVita («Ради жизни»)

«По поводу причин заболевания врачи ничего особо не говорили»

Мне говорят: «Все болезни — от нервов», «Почитай про психосоматику», «Тяжёлые заболевания — следствия духовного кризиса». Я пожимаю плечами, открываю какие-то ссылки, немного думаю обо всем этом и иду с вопросами к боевой группе моих врачей. И ухожу с тем же, с чем пришла.

Когда болеешь почти девять лет, очень трудно делать вид, что совсем ничего непонятно. И вот я робко: «Мы же не можем объяснить, почему так произошло?» «Не можем», — кивают врачи. «Есть проблема, и мы с вами решаем ее сообща». Я тоже киваю, потому что именно это и ожидала услышать, но ухожу в растерянности. Вообще-то наличие причины могло бы дать приятное и успокаивающее чувство. Но причина пока предлагается только одна; и мало того, что она сомнительна, так и предлагают ее не врачи. Означает ли это, что, признав такую причину — эмоции! — мы обесцениваем трудную работу медиков?..

По пути от разговоров к выводам я начинаю вспоминать, и вдруг оказывается, что психосоматические основания вполне вероятны. То есть первое проявление болезни (дебют, как говорят мои любимые врачи) и все рецидивы можно привязать к сильным стрессам. В моём случае это и не вполне успешное (по меркам перфекциониста) окончание школы, и провальное поступление в университет; годами позже — исследовательский неуспех в магистратуре, болезненные расставания, упрёки в собственный адрес по поводу работы в частности и устройства жизни в целом. Может быть, что-то ещё. Но ведь перфекционизм и низкая самооценка — явление нередкое, а болеют не все держатели этих тараканов. Ерунда какая-то выходит. Я была бы рада, если бы заболевание костного мозга объяснялось стрессом, но аргументов не хватает, а потому и спокойствия нет.

Я продолжаю вспоминать все, что говорили мне врачи по поводу причин заболевания. Ничего особо не говорили. Может — радиация (откуда?!?!), может — действительно стресс. Я никогда не слышала от них, что неэффективное распоряжение эмоциями делает меня нездоровой, хотя мелькали замечания о "неправильном настрое": даже врачи признают, что отношение к происходящему и возникающие эмоции влияют на ход лечения. Но и это все неубедительно, поэтому я продолжаю искать.

И нахожу одно тяжёлое воспоминание. В период затишья моей болезни я пробовала и другую роль — друга того, кто болеет. История прекрасной, глубокой дружбы длилась год и завершилась потому, что друг ушел. Мне было девятнадцать, и пережить смерть доброй, мудрой, красивой девочки двумя годами старше казалось невозможным. Но я справилась и сохранила очень много слов и смыслов. В частности, отрывок нашего разговора о рецидивах. «Когда это случилось со мной в третий раз, — говорила она, осторожно нарушая вечернюю тишину больничной палаты, — я спросила себя: что я опять делаю не так? Мне казалось, что я все поняла, сделала выводы, изменилась... Но вот опять...» Сейчас у меня хватает сил не плакать, прослушивая про «не так»; и я вижу, что эти слова за прошедшие годы не растеряли глубины и мудрости. Внутренне я согласна теперь, что заболевание - это урок, недобровольное дополнительное занятие с обязательным экзаменом. «Не так» — это ведь о себе, по отношению к себе. Иногда это «не так» оценивается болезнью. Но ведь и это ничего не объясняет!...

«А как же дети?» — спрашиваю я специалистов по психосоматике. «А болезни детей — это урок для взрослых». Простое и доступное объяснение, которое вполне могло бы служить утешением для людей светских, потому как у верующих есть свои формулы — о грехах и предрешенности короткого пребывания на земле. Когда-то я злилась в ответ на подобные фразы, но сейчас злость кажется бессмысленной: она у всех одинаковая — разрушительная и далекая от любви, понимания, принятия. Теперь я только недоумеваю: это же как надо верить в единство мироздания, чтобы допустить такое основание болезни?...

И тут пора бы остановиться в своем расследовании. Два рамочных вопроса — кто виноват и что делать — имеют разные степени важности. Когда что-то происходит, причина не так важна, потому что она в любом случае останется в прошедшем времени. Мало кто умеет с ней обращаться. Кто-то пестует ее, носит с собой и демонстрирует при случае — мол, смотрите, причина у меня, раскрасавица, умница, кормлю эмоциями. Кто-то, обратив на нее внимание однажды, остается с повернутой в прошлое головой. И те, и другие забывают чувствовать настоящее и заглядывать в будущее. А лучше бы спросили себя, что делать; а точнее — что сделать, чтобы перевести настоящее и будущее в совершенный вид вслед за этим волшебным глаголом.

Только никто не отменял страха неизвестности и выхода в открытый космос, который пугает, пока не признаешься себе в том, что взаимоисключающие возможные причины оставляют пустоту. Такую же, как и неопределенность следующего шага. В этом смысле причина и следствие — дебют болезни и возможный исход — очень близки. Но сходство их не только в том, что они не известны. Если переоценить их значение и преувеличить силу, можно случайно взять на себя больше или меньше ответственности за происходящее. Усиленный поиск причины — чувство вины; настойчивые попытки узнать будущее — постоянный страх, мнительность, паранойя. Зачем все это нам, и без того не вполне здоровым людям?

В следующий раз я пойду к врачам с другими вопросами. «Что сделать, чтобы стало легче?» «Как обстоят дела на текущий момент?» И даже если я заранее буду знать ответы («Пока ждем, наблюдаем»; «Проблема есть — решаем сообща»), эти слова построят дополнительный уровень защиты. И космос покажется менее страшным.

Света Щелокова
Коллаж Нины Фрейман